Содержание проекта

1.4. Халифат Аббасидов

Первым халифом Аббасидов стал Абу-л-Аббас ас-Саффах (749–754). Арабские знатные роды лишились прежнего исключительного положения, главной опорой новой династии стала феодальная знать Ирана и Средней Азии. Центр Халифата переместился из Сирии в Ирак. Столицей государства стал город Багдад, основанный в 762 г. халифом Абу Джа’фаром ал-Мансуром (754–775). Наибольшего могущества и расцвета Халифат Аббасидов достиг при халифах Абу Джа’фаре ал-Мансуре, Абу ’Абдаллахе ал-Махди (775–785), Харун ар-Рашиде (Абу Джа’фар ар-Рашид) (786–809).

В халифате Аббасидов усложнился административный аппарат, вырос штат чиновников. Среди них самым многочисленным стало сословие «катибов» (араб. ?- писец, секретарь), заседавших в специальных учреждениях — диванах. Координацией деятельности различных ведомств стал заниматься помощник халифа — вазир.

Религиозную политику ранних Аббасидов отличало стремление к сохранению равновесия между различными течениями ислама и неарабскими культурными традициями. В VIII в. возникла богословская рационалистическая школа му’атазилитов (букв. «те, кто обособляется»), обратившихся к рассудочным аргументам при решении догматических вопросов. При халифе ал-Ма’муне (814–817) и его преемниках был официально признан му’атазилитский калам (школа). Около 827 г. халиф основал в Багдаде «Дом мудрости» («Байт ал-хикма»), где на арабский язык переводились сочинения греческих философов и ученых. Однако со второй половине IX в., в связи с изменившимися внутриполитическими обстоятельствами, халифы были вынуждены искать опору в консервативных кругах общества.

Проводимая Аббасидами жесткая политика централизации власти, увеличение налогового обложения становились причиной народных выступлений VIII–IX вв., вспыхивавших в различных регионах Халифата (восстание Муканны, Бабека, зинджей, восстание в Армении).

Начиная с IX в. неоднородный уровень экономического развития различных регионов, слабость хозяйственных связей и политическая нестабильность, связанная с народными выступлениями и усилением позиций местной феодальной знати, обусловили распад арабо-мусульманского государства и возникновение фактически самостоятельных феодальных государств, в которых правили местные династии (Тахириды в Хорасане, Саффариды в Систане, Тулуниды в Египте и Сирии, Багратиды в Армении и др.). Чтобы противостоять росту сепаратизма провинциальной феодальной знати, Аббасиды стали опираться на гвардию тюркских невольников и достаточно скоро оказались под их давлением.

В 945 г. Багдад был захвачен Буидами (Бувайхидами), которые лишили Аббасидов политической власти, сохранив за аббасидским халифом лишь авторитет духовного главы.

На некоторое время Аббасидам удалось восстановить светскую власть при халифе Абу-л-’Аббасе ан-Насире (1180–1225).

В 1258 г. последний аббасидский халиф Абу Ахмад ал-Мустасим (1242–1258) погиб при захвате Багдада монголами.

От преследований Хулагуидов удалось спастись Абу-ль-Касиму ал-Мустансиру (1261–1262). Он находился при дворе мамлюкского султана Египта Байбарса, освящая своим присутствием его власть.

В 1517 г., после завоевания Египта турками-османами, последний представитель династии Аббасидов ал-Мутаваккиль III (носил титул халифа с перерывом в 1508–1516, 1517) был увезен в Стамбул.

Из книги Августа Мюллера " История ислама от основания до новейших времен" СПб. 1895


Семья Бармекидов


Задача, которую так гениально решил Мансур в течение своего 21-летнего управления (14 Зу'ль Хиджжа 136—6 Зу'ль Хиджжа 158=10 июня 754—7 октября 775), вытекала из самой сути данных отношений. Владычество арабов над персами становилось просто невозможным, о том же, чтобы подчиненные сделались господами, не могло быть, конечно, и речи; стало быть, оставалось попытаться спаять умеренные элементы обеих наций для дальнейшей совместной деятельности. Выяснившееся раз и навсегда взаимное нерасположение обоих народов могло быть сдержано лишь благоразумной терпимостью и успокаивающим добровольным взаимным содействием, которые едва ли можно было вдохнуть в массы; поэтому ничего не приходись более, чем применение управления так называемого просвещенного абсолютизма или, как на востоке понимают, — благоразумного деспотизма. Владычество Омейядов во многих отношениях было ограничено, так как приходилось постоянно считаться со свободолюбием и традициями сирийских племен, но более или менее велось оно в народном духе. Династия пала, как только группы племен вступили друг с другом в ожесточенную борьбу. Аббасидам поэтому нужно было приноравливаться и стараться, чтобы правление их казалось благодетельным, дабы, по возможности, опереться твердо и как можно шире на народные массы. В известных размерах им это и удалось, но спаять цельную нацию из семитов и индогерманцев и в наше просвещенное столетие представляется бесконечно более трудным, чем это кажется на первый взгляд, притом лишь в теории, достославному чистому разуму. Возникавшие, однако, постепенно столкновения между обеими народностями вместе с быстро наступившим упадком сил династии повлекли за собой в конце концов снова разобщение. Но это наступило все-таки уже тогда, когда обе нации успели взаимно перенять друг от друга так много, что и в новом государственном строе каждая из них получила возможность к дальнейшему самостоятельному развитию, огражденная от насильственной ломки своего прошлого. Таким образом, собирание и сплочение податливых людей из умеренных партий, насильственное подавление, а не то и, по возможности, истребление крайних религиозных и национальных стремлений — вот те простые, но не так легко выделяемые из всеобщей путаницы основы, какими руково-дилась правительственная власть Аббасидов в течение ближайших 50 лет. Средствами к этому послужили: наивозможная государственная централизация, приспособление ислама, в более или менее сносной форме, для усвоения его просвещенными персами, воспитательное подготовление арабов к высшей ступени цивилизации и, наконец, создание нейтральной почвы, на которой принадлежащие к обеим нациям могли бы друг с другом столковаться. А чтобы этого добиться, арабским Аббасидам понадобилось персидское содействие. Они нашли его в семье Бармекидов, одно время ставшей почти равноправной с домом халифа.
<…> Насколько нам известно, это единственный пример на Востоке, да и везде составляет большую редкость, чтобы одна и та же семья состояла на государственной службе и при дворе одного и того же владетельного рода в течение более чем 50 лет, если не принимать в счет нескольких случайных размолвок. Прежде всего, это может служить лучшим доказательством, что Бармекиды были хорошими царедворцами, а также людьми способными и отличными должностными служаками. Во всяком случае, действовало успокоительным образом на широкие слои персидского народа то обстоя-тельство, что представители родной их национальности очутились непосредственно возле самого трона чуждого им владетельного дома и им же поручено было блюсти высшие интересы государства. Вот и воскресает теперь в государственном устройстве Мансура снова старинная персидская система в главных чертах, а далее, при Махдии и Харуне, опять всеконечно выступают на первом плане сыновья Бармека; поэтому не будет никакого преувеличения приписывать всецело этому знаменитому роду все дальнейшие успехи династии. Благодаря именно его влиянию вызван был быстрый расцвет халифата Аббасидов, имевший такое выдающееся значение для всей Малой Азии.


Почта и тайная полиция


Уже при Омейядах, как мы видели, чувствовалась потребность позаботиться об уменьшении невыгод, происходящих от громадных расстояний, отделяющих столицу от пограничных провинций в их широко раскинувшемся государстве. Восстановлены были тогда и почтовые перегоны по образцам государственной почты древних персов и византийцев. Первой заботой Мансура также было учреждение вновь подобной же организации и доведение ее до возможно высшего совершенства. Но для того чтобы исполнение службы действительно удовлетворяло цели, надо было позаботиться поставить в полную независимость от наместников и их подчиненных все получаемые этим путем политические известия. Поэтому почтовое начальство изъято было из-под влияния местных управлений и подчинено непосредственно центральному управлению. Оно стало ответственным исключительно перед высшей властью за точность и полноту посылаемых им известий и тем самым было поставлено в положение внушающих страх, но для блага государства необходимых наблюдателей за управлением местных сановников. Дабы пользоваться постоянно запасом свежих текущих сведений, заведывавшие почтовыми пунктами должны были, понятно, везде завести шпионов. Таким образом сложилась деятельная, настоящая тайная полиция, в деспотическом правлении более, чем во всяком другом, необходимая. Даже впоследствии, когда полновластие халифата уже значительно ослабло, эти доверенные люди продолжали составлять разряд действительно ревностных и добросовестных чиновников; так, например, мы видим, что начальник почт в Мерве, столице Хорасана, посылает в 207 (822) в Багдад курьера, извещая правительство в самый день события о намерении управлявшего неограниченно этой провинцией наместника Тахира отложиться от метрополии. И поплатился бы усердный чиновник неминуемо жизнью, если бы могущественный мятежник не умер внезапно на другой же день. Благодаря тому же стремлению к усилению надзора центрального управления были предприняты при Мансуре и доведены до конца при Махдии меры для безопасности пути, по которому следовали паломники в Мекку; раскинута по дороге целая сеть сторожевых постов и маленьких укреплений. Военные отряды охраняли караваны пилигримов от разбойнических шаек бедуинов, шнырявших беспрепятственно по безлюдным путям Аравии, а ныне, когда пришел конец дамасскому великолепию, значительно усиленных толпами сразу обедневших сирийских племен.


Арабский язык и литература


Вообще было невозможно переводить Коран на иностранный язык, благодаря особенностям его стиля, и вначале это даже не дозволялось. По теории откровений Мухаммеда, выставлявшей их как буквальное, механическое повторение Пророком слов Божиих, малейшие отклонения от первоначальных значений отдельных слов почитались за великий грех. Поэтому арабский язык становился неизбежным не для одних только теологов, но также и прежде всего для юристов, а следовательно, должен был стать госу-дарственным языком для всего халифата. Его изучение было непременным условием успешного общения между обоими народами, а также вообще для дальнейшего распространения знаний. И мы видим, что первые настоящие арабские филологи — перс Сибавейхи и араб Халиль в Басре, а Аль-Киса'и в Куфе, тоже араб, — жили при Мансуре. Как высоко ценились труды этих людей, лучше всего доказывает назначение последнего наставником к сыновьям Махдия, а прекрасная черта неподдельного восточного характера — благоговейное почитание учениками своего учителя — усугубляла честь этого отличия. В ту же самую эпоху предпри-нял филолог 'Асма'и собрание стихотворений и легенд древнеарабской героической эры, снабдив их грамматическими и объясняющими смысл толкованиями, а другой ученый, Халеф Аль-Ахмар, до такой степени проникся их духом, что его подражания легко стали смешивать с оригинальными древнейшими произведениями. Попутно с распространением подобных сочинений, знакомивших персов с особенностями семитского стихотворного искусства арабов, перс Рузбех, более известный под арабским прозвищем Ибн аль-Мукаффы, положил начало обширной литературе сказок переводом на арабский язык занесенного из Индии в Персию «Зеркала царей», Калилы и Димны. Цикл их заканчивается в позднейшие времена сборником, известным под названием «Тысячи и одной ночи»; эти остроумные рассказы начиная со Средних веков и поныне доставляют неисчерпаемый источник истинного наслаждения сынам Востока, а с крестовых походов европейские сказки и новеллы Ариосто и Боккаччо, вплоть до братьев Гримм, переполнены заимствованиями из того же самого источника. Он же, аль-Мукаффа, перевел на арабский язык и Книгу Царей (Шахнамэ), содержащую легенды про иран-ских царей и героев, ставшую позднее канвой для великого эпоса Фирдоуси. Одновременно вторгается персидский дух и его утонченность выражений в пределы арабской поэзии. Вместо грубой силы, непреклонной гордости, едкой насмешки все чаще и чаще слышится в новых произведениях грациозное изящество, тонкая придворная изворотливость, приятное остроумие. Придворный поэт Харуна, Абу Нувас, пробует свои силы, воспевая исключительно вино и любовь. <…> Из этого уже видно, что школа Му'тазилитов должна была неминуемо снова выступить на сцену, а она, невзирая на нерасположение к ней Омейядов, еще не совершенно вымерла в Басре. В первые годы новой династии родился Абу'ль Хузейль аль-Аллаф, будущий «шейх мутазилитский», выразивший довольно определенно учение о свободе воли и идеальном представлении сущности Божества (Т. I, стр. 209) и подготовивший временное торжество этой школе. Подобного рода умозрениям способствовало и то обстоятельство, что при Мансуре положено было также начало переводам сочинений греческих философов и естествоиспытателей. Давно уже переводились они в христианских монастырях Сирии и Месопотамии на сирийский язык, теперь же сделаны были с этого языка переложения и на арабский, и тут встречаемся мы снова с Ибн аль-Мукаффа; он пытался снабдить комментариями некоторые отделы логики Аристотеля, да и сам Аллаф, по-видимому, заставлял сильно потеть ортодоксов над своей заимствован-ной у греков диалектикой. Но и правоверные не сидели сложа руки: они продолжали усердно собирать и приводить в порядок все, касавшееся объяснений Корана и преданий. При дворе Мансура закончил жизнеописание посланника Божия некто Ибн Исхак и этим трудом положил начало исторической литературе арабов. Одновременно упорядочивалась система права: делом этим занимались свободомыслящий Абу Ханифа в Багдаде и ортодокс Малик ибн Анас в Медине; вместе с позднейшими Шафи'ийем (при Харуне) и Ахмедом ибн Хамбалом (при Ма'муне) они остаются классическими писателями по этому предмету для всех времен и народов ислама.


Ткачество


Но самым распространенным почти во всех частях государства, выгодным и сподручным ремеслом было с древнейших времен, а также и при халифах, выделывание тканей и материй. Всем известно пристрастие жителей Востока к великолепным и дорогим одеяниям и проистекающий отсюда обычай одарять парадными костюмами за заслуги, оказанные государству, или, скорее, царствующему дому. И нельзя не сознаться, что эти знаки отличия гораздо целесообразнее, чем наши ордена. Небезызвестно также, что уже у древних персов искусство коврового производства доведено было до высокого со-вершенства. Арабские завоевания слегка лишь подорвали предания векового производства, а когда наступила эпоха Аббасидов и арабы серьезно стали усваивать персидскую цивилизацию, оживилась снова и получила новое широкое развитие и тканевая выделка; в течение всех Средних веков ей отдавали безусловное предпочтение не только на Востоке, но и на Западе; тонкие изящные изделия раскупались нарасхват. Почти каждая провинция, кроме того, выделялась своей особой специальностью, смотря по лучшего качества вырабатываемым ею продуктам: хлопчатобумажным, льняным, шелковым, шерстяным либо из волоса животных; но средоточием наиболее совершенного искусства в деле тканеводства неизменно оставалась Персия, в особенности же Багдад.


Садоводство


Почти наравне с этим производством стояло также достигшее во многих местностях высокого совершенства садоводство. С возраставшей повсеместно роскошью особенно процветало разведение красильных растений, цветов из пород благоухающих, пальм и плодовых деревьев. Употребление вина, как известно, даже в эпоху самой разнузданной роскоши обставлено было строжайшими ограничениями, следуя неуклонно религиозным предписаниям. Надо же было взамен последнего дать возможность муслиму вкусить жизненные наслаждения. И вот, со времени самого Пророка, искал он забвения в утехах любви и запахах благоуханий, а чудесные сорта фруктов не сходили со стола правоверного, так как жаркий климат южных стран возбуждал физическое отвращение к тяжелой пище, особенно же к мясным блюдам.


Внешняя политика


Таким образом, не только знания и искусства, но и материальные интересы в одинаково высокой степени создали из города Мансура и окружающей его богатой страны наиблагоприятнейшую почву для быстрого и блестящего развития. Поспособствовал этому в высокой степени и коренной поворот воззрений Аббасидов на дела внешней политики. Бывало, всякий раз, как только Омейядам не препятствовали какие-либо внутренние волнения, они систематически начинали преследовать завоевательные цели первых правоверных халифов. Даже Хишам и тот пользовался каждым свободным моментом и неотступно двигал вперед пограничных наместников. Теперь дело стало совершенно иначе. Примесь арабской крови и та даже не могла превратить персов в безусловно воинственную нацию. Между тем силы сирийцев были страшно надломлены последней междоусобной войной; к тому же ни одному Аббасиду и в голову не приходило направить кайситские войска на внешнего врага; с них было довольно и того, чтобы защищать свои собственные очаги от угрожавших нападением византийцев. Таким образом, лишь только присоединены были снова, приблизительно в прежнем объеме, отпавшие было во время борьбы с низвергнутой династией провинции, — относительно Испании и этого ни разу не удалось, — халифы стали воздерживаться, за редкими исключениями, от возобновления завоевательной политики. Дальнейшее распространение ислама сразу приостанавливается. Лишь 200 лет спустя турецкие полчища снова пытаются возобновить его.


Визирь


Внизу визирь всесилен, но легкий кивок всемогущего низвергает его с высоты величия в тюрьму, а оттуда слишком часто прямая дорога на эшафот. Этот перворазрядный делец прежде всего должен был обладать в высокой степени финансовой гениальностью; у него всегда есть кое-что в запасе для удовлетворения малейшего каприза монарха и его любимцев, но до ушей властелина никогда не должны достигать жалобы подданных на увеличивающиеся вымогательства податных чиновников. От него требуется также как можно более остроумия, ему надо уметь ежечасно рассеивать дурное расположение духа властелина. И обо всем-то он должен знать, о чем бы ни спросил повелитель, каждую трудность разрешать быстро и вразумительно, но при этом никак не неприятным советом. Днем он работает как вол, а вечером и добрую половину ночи коротает с приближенными властелина в пении, игре, танцах и остроумной беседе, при этом ежеминутно подстерегает все подкопы подводимых под него бесчисленных интриг, затеваемых со всех сторон этими придворными офицерами и чинами, этими дамами гарема и их евнухами. Не правда ли, какое неопровержимое доказательство блестящих дарований семьи Бармекидов! Члены ее почти без перерыва более 50 лет исполняли свою задачу безупречно.


Антиисламские движения


Еще годом раньше, подобно тому как и в соседнем Табаристане, вспыхнуло в ненадежном Джурджане иного сорта восстание, возбужденное коммунистическими стремлениями маздакитов. Возмущение было подавлено, но снова повторилось при Харуне в 180 (797) в той же самой провинции и продолжалось с такой силой, что протянулось и на второй год. Упорство, с которым эти еретические движения постоянно возобновлялись, заставило правительство убедиться в необходимости вырвать зло с корнем. А опасность легко было усмотреть; она, очевидно, проистекала от продолжавших постоянно держаться тайных языческих воззрений, которые, отчасти даже под маской исламского исповедания, еще широко были распространены почти по всем областям востока. Маздакиты в Азер-байджане и прикаспийских провинциях, пропитанные буддизмом огнепоклонники в Хорасане, манихейцы и родственные им секты в Месопотамии, особенно в Харране и окрестностях, в болотистых местностях южной полосы Евфрата до самой Басры и Хузистана, в одинаковой мере пылали ненавистью к истинной вере, хотя все эти различные учения сильно отличались друг от друга в отдельных подробностях. Тем опаснее становились их основы, когда проникали в среду пропитанных вольномыслием арабов, на что неоднократно слышались жалобы уже во времена Мансура. Всех этих неверных и еретиков клеймили общим наименованием зендиков, что значило первоначально «колдуны» — так, вероятно, величали всех еретиков уже в эпоху Сассанидов. Даже при Мансуре если попадались неудобные личности, то их казнили иногда по обвинению в зендикизме; возьмем хотя бы Ибн аль-Мукаффу. Последствием возмущения Муканны было то, что это гонение при Махдии вошло в систему. Каждый зендик почитался госу-дарственным преступником, а в 167 (783/4) учреждена была должность великого инквизитора, носящего титул «палача зендиков». На его обязанности лежало расследование и наказание всех вольнодумцев. Мутазилиты-теологи, дабы не ударить в грязь перед ортодоксами, всячески стремились избегать даже вида примеси хотя бы тени атеистического вольномыслия к собственному рационализму, а потому усердно предавались преследованию еретиков, но цели, понятно, не достигали. Признанные опасными для государства мнения исповедывались сокровенно и продолжали еще успешнее процветать и размножаться тайком. Посыпались, разумеется, постыдные изветы отовсюду, неразлучные спутники всякого деспотизма, будь он абсолютным либо радикальным — безразлично. Ведь обвинение в ереси — слишком сподручное и почти всегда действительное средство к устранению личного врага или же политического соперника. Дошло до того, что позорная смерть погубила многих сильных по характеру и во всех отношениях превосходных людей. Интеллигентные слои населения были запуганы, зато тайное подстрекательство необразованных классов против правительства развивалось все сильней. И вот после короткого перерыва (приблизительно от 168 — 178 = 784 —794) насильственные взрывы революционных течений снова выступили с удвоенной силой. До нас дошли сведения о восстаниях в Хорасане, Табаристане и других местностях Персии в 166 (782/3), 180 —181 (796 — 797), в Джурджане в 183 (799), 184 (800), 185 (801); и наконец, в 192 (808), как бы в предвкушении будущей тяжкой междоусобной войны следующего царствования, опустошавшей эти страны и соседние провинции в течение 22 лет, вспыхнули в Азербайджане волнения маздакитского характера.


Придворные медики


С этого самого времени начинают выделяться три пункта, откуда изливалась на арабов Багдада вся мудрость греков. Далеко кругом по всем странам бывшего Сассанидского государства рас-пространялась слава о знаниях и трудах врачей академии Джундешапура, которые сохраняли заботливо в средоточии персидских земель национальность, язык, религию, равно как и науку греков вплоть до аббасидского периода. Заболел как-то в 148 (765) халиф Мансур, обнаружились жестокие желудочные страдания, а его фельдшеры растерялись и не знали чем помочь. Властелин давно уже прослышал об искусстве сирийцев, проживавших неподалеку в этом персидском городке; он повелел вызвать оттуда начальника лечебницы, некоего Георгия из дома Бухтишу. В самом непродолжительном времени врач поставил на ноги халифа, и с этой поры христиане Джундешапура встречали радушный прием при дворе Аббасидов. С внуком Георгия, Гавриилом, мы уже знакомы как с лейб-медиком Харуна. Есть сведения, что халифы, боявшиеся пуще всего смерти из-за своей нечистой совести, одаряли подобных ему целителей почетными одеяниями, дорогими подарками и даже значительными суммами, доходившими в итоге до миллионов, — понятно, в таком только случае, когда властелин пользовался полным здравием. Уже по приказанию Мансура, так передают историки, Георгий переводил на арабский язык сочинения медицинского содержания, а Харун поручил другому врачу из Джундешапура, Иоанну ибн Масавейху, переложить на арабский захваченные в числе прочего в походах в Малую Азию и привезенные в тюках рукописи.


Халифат времен распада


Роковое знамение времени и состояло, в сущности, в том, что центральное управление нигде не обладало достаточными силами, чтобы оградить правильный ход управления. Всякий с некоторым влиянием и силой нисколько не задумывался в любом месте присвоить себе главенство. В случае успеха он был уверен, что за известную сумму, выжатую у своих же новых подданных, можно легко при хроническом безденежье халифата купить утверждение у халифа, визиря или же генерального наместника. А если такой человек и дальше продолжал более или менее аккуратно высылать умеренную дань, то мог быть спокоен, что его не потревожит ни один из властелинов и что ему предоставят распоряжаться в своем округе как пожелает. Неизбежным последствием приобретения владения для по-добного выскочки, возведшего себя самовольно в князья, являлось стремление возможно большего его округления. Отсюда и проистекали, собственно, все эти беспрерывные маленькие и большие войны с пограничными соседями, вечные поползновения вмешаться в споры, возникавшие между халифами, преторианцами и визирями, а при этом и старания заручиться в столице известным влиянием. Начинавшееся таким образом полное разложение в западных и центральных провинциях некоторое время еще сдерживали энергический правитель Муваффак, сын его Му'тадид и внук Муктафи. Мы только что видели, как сумели эти властелины, не ведя упорной борьбы, присоединить к халифату государство Тулунидов. Подобным же образом Муваффак остановил в 262 (876) поступательное движение перса Саффара, а Му'тадид, преемник его, с помощью пришедших из-за Оксуса Саманидов окончательно его осилил. Так что на некоторое время всякая опасность миновала с этой стороны, ибо хотя Саманиды признавали власть халифа лишь внешним образом, но их связывали с ним обоюдные общие интересы поддержания порядка на востоке, и ни разу новая династия не пыталась силой проникнуть в Ирак.


Секты дюжинников и исмаилитов


Линия Мухаммеда ибн аль-Ханафия отступила на задний план, как только овладели властью Аббасиды (Т. II, стр. 142); на некоторое время выдвинулись было зейдиты (Т. II, стр. 178), но приблизительно в половине III столетия взяли верх два новых течения под именем дюжинников и исмаилитов. Первые получили свое название потому, что они, начиная с Алия, признавали 12 имамов, из которых последний должен был, по их убеждению, низвергнуть безбожный род Аббасидов и основать на земле Божье царство. Исмаилиты возлагали все свое упование на одного только алида в пятом поколении — Исмаила, сына Джафара, правнука Хусейна; он почитаем был ими за седьмого имама, а первыми считали они Алия, Хассана и Хусейна. Так как происхождение этих двух сект совпадает, по всей вероятности, со временем появления особенно почитаемых ими имамов, то можно допустить, что дюжинники образовались во второй половине III столетия (после 260=873/4), а исмаилиты приблизительно за сто лет раньше (около 148=765/6). Обе партии постигла одна и та же участь, и те и другие ошиблись в расчетах на избранных ими потомков Алия: ни Исмаилу, ни Мухаммеду ибн Хасану, имаму дюжинников, не представилось подходящего случая создать царство Божие. Но надежды народа на своего героя или на пришествие избавителя, который положит когда-нибудь конец всем национальным и общественным бедствиям, неисчерпаемы. Что за беда, если они не осуществляются в данную минуту, упования отодвигаются на более дальний срок и так продолжаются ожидания, хотя бы до судного часа. Герой или избавитель становится бессмертным, все страстно ждут появления его снова. Или, как Барбаросса, почивает он мирно в Кифгейзере, или же в качестве скрытого имама он укрывается в одном недоступном человеческому глазу и только Богу известном месте. В Исмаиле и Мухаммеде стал видеть народ своего махдия (Т. II, стр. 142 – 143), ревностные последователи ожидали ежеминутно их вторичное появление. Но в то время как дюжинники, возникшие, как надо полагать, лишь в правление Му'тадида, оставались, в сущности, верными в своих воззрениях вообще умеренному шиитскому направлению зейдитов, исмаилиты, как кажется, со времени подавления хуррамитов и смерти Бабека (223=838) заключили тесный союз с крайними шиитами, мнения которых были пропитаны большей частью коммунистическими и пантеистическими представлениями. Главным их догматом было учение о воплощении Божественного Духа в настоящего имама. Рядом с ним мало-помалу принята была тоже буддийская идея о переселении душ. Благодаря этому новому догмату, стало постепенно стушевываться учение о преемственности перехода духа от отца к сыну. При помощи измышленной еще прежде Абдуллой ибн Сабой теории о необходимости существования помощников Пророка (Т. I, стр. 332) построена была совершенно новая, проводимая весьма последовательно, система, сподручная для заправил секты. Система эта, как нам известно, имела различные степени развития; но отличие касалось, главным образом, приспособления к изменчивости индивидуальных отношений, а вовсе не сущности этого учения, и мы можем с некоторой уверенностью предположить, что вся система успела сложиться ко времени управления Муста'ина (250=864) существенно в том самом виде, который ей придали впоследствии позднейшие о ней известия. Содержание ее в кратких чертах было следующее: Бог, подлинное естество которого остается для человека сокровенным и неисповедимым, выслал в свет семь воплощений своего существа в виде пророков, чтобы возвестить миру свою волю; соответственно этому зовут их «натик» (проповедники), их имена следующие: Адам, Ной, Авраам, Моисей, Иисус, Мухаммед и наконец Мухаммед Махдий, сын Измаила ибн Джафара. Каждый из них заменял проповедываемую ранее религию своего предшественника более возвышенной и совершенной догмой. Для распространения в мире и сохранения проповедуемого каждым «натиком» вероучения назначаются имамы. У каждого натика есть свой помощник, прозываемый самит «молчальник», потому именно, что сам от себя он не может ничего проповедовать, но лишь повторяет слова натика и закрепляет их в сердцах людей: это имам известного религиозного периода. Таковыми помощниками были: Сет у Адама, Сим у Ноя, Измаил у Авраама, Аарон у Моисея, Петр у Иисуса, Алий у Мухаммеда. Для продолжения преемства проповеднической деятельности впредь до появления следующего натика у каждого имама должно быть по шесть преемников, так что на 7 натиков приходится 7x7 имамов. Так, например, седьмым имамом периода Моисея был Иоанн Креститель, за которым следует Иисус, новый основатель религии. Алий завещал так же точно имамат в наследство Хасану, Хуссейну, Алию, сыну Хуссейна, Мухаммеду, сыну Алия, Джафару, сыну Мухаммеда и Исмаилу, сыну Джафара. Сын последнего, Мухаммед Махдий, становится таким образом седьмым натиком; он-то и служит авторитетом для настоящего времени, поэтому и называют его «владыкой века». Помощником у него является Абдулла ибн Меймун, о котором, равно как и о его преемниках, будет речь впереди. Всякий обязан, конечно, неуклонно следовать предписаниям махдия и его имамов, продолжающих проповедовать и распространять его учение. Махдий не умер, он стал только невидим, но к концу времен снова вернется к своим.


Мятежи карматов


В окрестностях Куфы становилось, начиная с Зу'ль Хиджжы 293 (сентябрь — октябрь 906), далеко не безопасно, мятежники осмеливаются даже проникать в самый город. А когда вскоре затем в Мухарреме 294 (октябрь — ноябрь 906) потянулись обратно иракские и хорасанские караваны пилигримов из Мекки, карматы стали подстерегать их на окраине пустыни. Завязались жаркие схватки, целые побоища — богомольцы не осмеливались в те смутные времена пускаться в дальний путь не вооруженные с ног до головы. Мятежникам, однако, удалось, частью благодаря пущенному ими в ход вероломству, умертвить большинство не только мужчин, но и женщин, а остальных увлечь с собой в виде добычи. Число убитых достигало, во всяком случае, многих тысяч. Давно уже пора было положить конец всем этим бесчиниям. Муктафи выслал против мятежников сильное войско под предводительством турецкого генерала Васифа младшего, сына Сувартекина. Поблизости Куфы полководец настиг самого Зикравейхи. Карматы дрались с таким ожесточением, что первый день кончился для обеих сторон без всяких результатов. Когда же на другой день пал смертельно раненный Зикравейхи, мятежники обратились в бегство (Раби I, 294=декабрь 906 или январь 907). Хотя тайная организация карматов, несомненно, продолжала и далее существовать, но с этих пор сирийско-иракская отрасль ее если и не была подавлена окончательно, уже не решалась более в течение долгого времени производить здесь массовые неистовства. Трудно, конечно, уловить настоящую причину этого временного затишья. Наступило оно отчасти вследствие одержанных правительственными войсками побед, а еще скорее, как кажется, благодаря решительному повороту успешных действий Ши'ия в северной Африке. В связи с непрекращавшимися волнениями в Египте Убейдулле казались бесполезными дальнейшие жертвы в восточных провинциях ввиду положительной удачи похода против Аглабидов. Задачу же ослабления халифата при помощи беспрерывных на него нападений для подготовки возможности позднейшего завоевания Египта Фатимидами взяли на себя отныне карматы Бахрейна. В своей неприступной позиции за буграми арабской пустыни они обладали несравненно более прочным военным базисом, нежели их единоверцы, проживавшие в Сирии или же в Ираке.


Угасание Аббасидов


Хулагу истребил большинство членов семьи халифа, но некоторое их число успело бежать. Султан мамелюков, Бейбарс, о котором будет еще речь впереди, поставил одного из них, придав ему пышный титул Аль-Мустансир биллах, «желанный Богом помощник», халифом в Каире. Мамелюку понадобился в виде противовеса этим безбожным Фатимидам, о которых до сих пор еще помнили старики в Египте, несомненной подлинности «повелитель правоверных», чтобы он явно свидетельствовал народу, будучи тут же под боком у султана, о законности его собственной власти. Потомки этого Аббасида сохранили неизменно приобретенное ими случайное положение, редко доставлявшее им некоторого рода неудобства, до той самой поры, пока осман Селим в 923 (1517) не положил конец царствованию мамелюков в Египте. Чтобы окончательно при
Библиотека Энциклопедия Проекты Исторические галереи
Алфавитный каталог Тематический каталог Энциклопедии и словари Новое в библиотеке Наши рекомендации Журнальный зал Атласы
Политическая история исламского мира Военная история России Русская философия Российский архив Лекционный зал Карты и атласы Русская фотография Историческая иллюстрация
О проекте Использование материалов сайта Помощь Контакты Сообщить об ошибке
Проект «РУНИВЕРС» реализуется
при поддержке компании Транснефть.