На примере феномена «поздних спартанцев» можно увидеть, что вербальная идентификация может таить в себе проблему. Во II в до н.э. полноправные жители Спарты не являлись общиной равных и не строили свою жизнь сообразно установлениям ликурговской этики. Они были неравнодушны к золоту и униженно просили римлян о заступничестве от посягательств злых соседей. И, тем не менее, хотя всем в Греции было ясно, что с прежней Спартой окончательно покончено, у спартанских граждан, в силу созвучия названия, совпадения местожительства и неоспоримости происхождения, ещё оставались претензии на идентичность с прежним обществом, основу которого составляла утраченная ими доблесть. В дальнейшем с различием само- и иноидентификаций было покончено: город остался, но его жители уже не претендовали на тождество со своими знаменитыми предками.

В связи с естественным разрешением этой проблемы можно вспомнить Конфуция, который полагал крайне важным, чтобы содержание слова не расходилось с тем, что оно означает. В силу этого, задачу «исправления имён» он считал первостатейной[1]. В ХХ веке эта проблема стала рассматриваться в более широком философском контексте, посредством соотнесения теоретически должного с практически должным[2]. Поэтому обратим внимание также на существовавшие (и даже существующие сейчас) случаи неверного определения исторических субъектов. Возьмём случаи иноидентификации. Подчас они ведут к возникновению феномена, который мы назовём эффектом ложной идентификации. Суть этого феномена состоит в принятии историческим субъектом (государством, народом и т.п.) навязываемого ему извне наименования. Разумеется субъект обычно не жалеет сил на отстаивание своих прав на желаемую идентификацию. Но бывают и довольно экзотические случаи. Например, русские идентифицировали почти все говорящие на тюркских языках народы как татар[3] (подобно тому, как большинство народов Западной Европы они без разбора именовали немцами). Некоторые из этих «татар» в дальнейшем отказались от такой иноидентификации и закрепили за собой собственные наименования (балкарцы, азербайджанцы и др.). Но волжские (они же камские) болгары приняли это наименование[4] и тем самым узаконили его. Таким образом, ложная идентификация, через принятия её в качестве самоназвания, превратилась в подлинную. Хотя, разумеется, мы должны понимать, что татары XII века и татары XIX-XXI века – не только разные исторические субъекты по темпоральным и региональным критериям, но и по отсутствию непосредственных родовых связей между этими двумя субъектами.

Продолжая рассуждать о проблемах идентичности, заметим, что иногда бывали случаи, когда исторические субъекты пользовались эффектом двойной идентификации. Например, донские казаки, пользуясь своим окраинным положением, то вели себя как вполне самостоятельный исторический субъект (они принимали активное участие в Смуте начала XVII века, имея в виду исключительно собственные интересы), то объявляли себя подданными царя и за денежное и военное довольствие осуществляли охрану юго-западных границ. В эту идентификационную ловушку нередко попадали турецкие султаны. В ответ на их жалобы о разорении турецких владений, царь отвечал, что казаки – люди вольные, ему, царю, неподвластные и он сам будет только рад, если войска султана уничтожат этих разбойников. Точно так же английское правительство времён Елизаветы I пыталось откреститься от причастности к грабительским нападениям пиратов (преимущественно английского происхождения) на целый ряд городов испанского Нового Света. Но испанское правительство не было склонно полагаться на такие заверения.

Испанией тогда правил Филипп II – личность крайне интересная с точки зрения возможности идентификационного спектра исторических субъектов XVI в. Будучи сыном португальской принцессы, он выдвинул претензии на португальский престол и, преуспев в своих домогательствах, объединил Испанию и Португалию в рамках династической унии. При этом заметим, что, хотя Филипп II и его преемники сохранили основные атрибуты португальской государственности[5], противники Испании – правительства Англии и Голландии - стали рассматривать ранее дружественную им Португалию, как враждебную страну, идентифицируя её уже как испанское владение. Англичане и голландцы, не веря в возможность двойной идентичности исторического субъекта, отказывались признавать португальскую автономию и разоряли Бразилию и другие португальские колонии[6]. Тогда Филипп решил наказать английское правительство, выступив борцом за английскую идентичность. Дело в том, что англичане в результате усилий отца Елизаветы - Генриха VIII – отошли от католицизма и приняли национальный вариант протестантизма (англиканство). Правда, не все. Некоторые упорствовали и вскоре были за это вознаграждены. Ибо Мария, старшая дочь Генриха, став после смерти отца королевой, пыталась вернуть англикан в лоно традиционной церкви. Мужем этой Марии и в каком-то смысле английским королём был Филипп II Испанский. Но после смерти Марии парламент провозгласил новой королевой другую дочь Генриха – Елизавету - которая была заядлой англиканкой. При этом права Филиппа на английский престол даже не рассматривались. Первоначально Филипп на него и не претендовал. Но когда его владения в Новом Свете стали разорять построенные и укомплектованные в Англии суда, то, несмотря на заверения английского правительства о своей непричастности, Филипп вспомнил о своих «правах» на престол. Собрав громадный флот (т.н. Великую Армаду), он двинул его на Англию с тем, чтобы свергнуть ненавистных, промышлявших разбоями англикан и вернуть стране утраченную идентичность (1588 г). И лишь поражение его Армады в (которое, кстати, нанёс испанским флотоводцам полупират Ф.Дрейк) не позволило испанскому королю внести желаемые коррективы в идентичность Английского королевства. Завершая этот пассаж, заметим, что одно время Филипп претендовал и на обладание короной Священной Римской империи германской нации (то есть его претензии распространялись чуть ли не всю Западную Европу). В этом стремлении Филиппа поддерживал отец – император Карл V. Но на Аугсбургском рейхстаге 1550-1551 г Карл был вынужден отступиться от сына в пользу своего брата Фердинанда.

В наше время всё это выглядит довольно странно. Кажется, ни один из нынешних лидеров не может сейчас путём брачных уз или ссылкой на родство с лидером другой страны изменить идентичность своего и другого государства. Хотя полностью исключать такую возможность нельзя. В особенности это касается арабского мира. Приведём только один пример. После освобождения ближневосточных арабов от турецкого господства родом Хашимитов были основаны королевства Ирака и Иордании, которые даже были в 1958 г объединены в рамках Арабской Федерации. В настоящее время среди правящего круга Иорданского Хашимитского Королевства некоторые вынашивают идеи (которые время от времени с большим интересом изучаются в США) об очередном «объединении» с Ираком на основе притязаний династии Хашимитов. Но, если обращать внимание не на необычность форм объединения, а на возможность объединения по сути, то соединение государств в рамках некоей унии и, возникновение, посредством такого союза, новой идентичности – вещь вполне возможная и сегодня. Другое дело, насколько двойная идентичность на государственном уровне прочна сама по себе. Опыт союзных государств ХХ века[7] показывает, что продолжительность её существования меньше (даже значительно меньше), чем существование простой идентичности. В силу этого возникает вопрос относительно того, удастся ли Евросоюзу утвердиться в качестве устойчиво развивающегося исторического субъекта или он с течением времени распадётся на ряд более мелких образований или возвратиться к идее восстановления национальных государств? Угроза такого распада осознаётся многими руководителями Евросоюза в полной мере. Поэтому они, помимо попыток сплочения посредством указания на единые ценности, стремятся привить жителям Западной Европы осознание региональной идентичности, связанной с расширительно трактуемым местом их проживания. Другими словами сторонники европейской интеграции, в своём стремлении привить каждому из субъектов второй («европейской») идентичности делают упор на макротопонимическом аспекте идентичности исторических субъектов.